Впервые за годы войны российский режим выглядит так, как будто стоит на пороге внутреннего раскола. С одной стороны, все вроде бы идет как прежде: власти вводят все новые запреты, но их необходимость легко списать на продолжающуюся войну. С другой — один за другим на поверхность выходят симптомы масштабных внутренних противоречий: лоялисты начинают публично критиковать власть и предрекать революцию.

Каждое из этих событий по отдельности кажется маргинальным, но их нарастающая концентрация создает ощущение, что происходит что-то значительное. Это как в медицине: легкие и труднообъяснимые симптомы могут быть как просто случайностью, так и свидетельствовать о тяжелом заболевании.

Крушение привычного

Оснований подозревать, что у российского режима масштабные проблемы, накопилось действительно много. Да, все в России давно смирились, что количество запретов неуклонно увеличивается. Но в последние недели новые ограничения стали вводиться так быстро, что к ним не успевают адаптироваться. Мало того, они все больше касаются ежедневной жизни каждого.

За 20 лет российское общество привыкло к эффективной цифровизации: пусть она местами напоминает цифровой ГУЛАГ, зато огромное количество услуг и товаров можно получить быстро и качественно. Даже военные запреты не особенно затронули эту сферу: заблокированные Facebook и Twitter никогда не были особенно популярны, Instagram продолжили использовать через VPN, а из WhatsApp перешли в Telegram.

И вдруг привычный цифровой мир начал рушиться за считаные недели. Сначала продолжительные сбои в работе мобильного интернета, потом заблокировали Telegram, загоняя всех в мессенджер MAX, а теперь под удар попали еще и VPN. Телевизор начал рассказывать про достоинства цифрового детокса и реального общения, но непохоже, что такая риторика находит понимание у глубоко цифровизированного российского общества.

Что это все значит с точки зрения политических последствий, мало кто понимает даже внутри власти, потому что курс на закручивание цифровых гаек реализуется в своеобразных условиях. Инициатива исходит от ФСБ, политического сопровождения у нее нет, а исполнители, как правило, сами критично настроены к новым запретам. А над всем этим — Владимир Путин, который мало что в этом понимает, но благословляет, не особенно вникая в детали.

В результате курс на форсированные интернет-запреты сталкивается с осторожным саботажем на более низких уровнях власти, откровенной критикой даже со стороны лоялистов и вызывает ропот бизнеса, иногда переходящий в панику. Всеобщее недовольство дополнительно подпитывается регулярными и масштабными сбоями, когда то, что еще вчера было простейшим действием, вроде оплаты банковской картой, вдруг оказывается невозможным.

Кто там реально виноват, еще надо разбираться, но для среднего россиянина картина печальна: интернет не работает, видео не отправляются, позвонить невозможно, VPN постоянно отваливается, картой ничего не оплатить, деньги не снять. Сбои устраняют, но страх остается.

При этом общественное недовольство пошло по нарастающей всего за несколько месяцев до думских выборов. И дело тут не в том, удастся ли власти победить, — удастся.  А в том, как провести голосование гладко и без сбоев в условиях, когда ты не контролируешь нарратив, а инструменты реализации болезненных решений — в руках силовиков.

Конечно, кураторы внутренней политики и финансово, и политически заинтересованы в продвижении MAX. Но те же кураторы привыкли к автономии Telegram, к его развитым информационным сеткам и выстроенным годами правилам игры. Практически вся электоральная и информационная коммуникация происходит там.

MAX же абсолютно прозрачен для спецслужб, как и вся происходящая там информационно-политическая активность, часто переплетенная с коммерческими интересами. Поэтому использование госмессенджера для представителей самой власти означает не просто координацию своей работы с ФСБ, что дело привычное, а резкое повышение собственной уязвимости перед спецслужбами.

Безопасность в жертву безопасности

То, что силовики постепенно подминают под себя внутреннюю политику, — явление не новое. Но за выборы отвечает внутриполитический блок во главе с Сергеем Кириенко, а не Вторая служба ФСБ. А там, при всей неприязни к иностранным интернет-сервисам, явно раздражены тем, как спецслужбы с ними борются.

Кураторов внутренней политики напрягает непредсказуемость и сокращение их возможностей влиять на развитие событий. Решения, формирующие отношение к власти, теперь принимаются в обход них. И это не говоря уже о неясности военных планов Путина в Украине и его дипломатических маневров, что добавляет еще большей неопределенности.

Как готовиться к выборам, когда очередной неожиданный сбой может завтра перевернуть настроения в обществе или когда неясно, пройдет ли голосование в условиях мира или войны. В таких обстоятельствах фокус неизбежно сдвигается в сторону административного принуждения, где вопросы идеологии и нарративов теряют всякий смысл. А значит, сокращается влияние кураторов внутренней политики.

Война дала силовикам новые возможности продавливать удобные им решения под предлогом безопасности, понимаемой в самом широком смысле. Но чем дальше, тем больше этот курс реализуется в ущерб безопасности более частной и конкретной. Защита абстрактной безопасности государства происходит за счет снижения безопасности жителей прифронтовых регионов, бизнеса, бюрократии.

В жертву цифровому контролю приносятся жизни тех, кто вовремя не получит оповещение об обстреле в Telegram, интересы военных, испытывающих проблемы со связью, мелкие бизнесы, неспособные выжить без рекламы и продаж в интернете. Даже вопрос проведения пусть несвободных, но убедительных выборов — что вроде бы напрямую связано с выживанием режима — оказывается второстепенным по сравнению с задачей установить полный контроль над интернетом.

Все это создает парадоксальную ситуацию, когда не только общество, но и отдельные части власти начинают ощущать себя в большей опасности из-за того, что государство непрерывно расширяет контроль для противодействия будущим угрозам. После нескольких лет войны в системе не осталось противовеса ФСБ, а роль Путина эволюционирует куда-то в сторону попустительства. Публичные комментарии президента не оставляют сомнений, что ФСБ получила от него зеленый свет на новые запреты, но те же комментарии выдают, насколько президент далек от этой сферы, не понимает ее нюансов и не хочет в них вникать.

Тем не менее для самой ФСБ ситуация тоже не радужная. Российский режим, при всем доминировании силовиков, институционально по-прежнему сохраняет свою довоенную форму. В нем остались довольно влиятельные технократы, во многом формирующие экономическую политику, остались крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета, остался внутриполитический блок, шагнувший за границы России благодаря поглощению наследия Дмитрия Козака. И курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их одобрения и вопреки их желанию.

Тут возникает вопрос — кто кого. Нынешняя ситуация толкает ФСБ на более жесткие действия. Само по себе сопротивление элиты провоцирует еще более жесткий ответ силовиков, заставляет их удвоить усилия по перестройке системы под себя. Ответом на публичные возражения лоялистов будут новые репрессии.

А дальше вопрос в том, вызовет ли это, в свою очередь, еще большее внутриэлитное сопротивление, и если да, то справятся ли с ним чекисты? Неопределенности ответу добавляет крепнущая мысль о стареньком Путине, который не знает ни как заключить мир, ни как выиграть войну, уже не понимает многого из того, что реально происходит в стране, и не желает вмешиваться в работу «профессионалов». Преимущество Путина было в его силе. Слабый он не нужен никому, включая силовиков. А значит, борьба за новую структуру воюющей России входит в активную фазу.

Ссылка, которая откроется без VPN, — здесь.